BLEACH: UMBRA

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » BLEACH: UMBRA » V. quest zone » Пролог. Квест 1.2 "Капкан"


Пролог. Квест 1.2 "Капкан"

Сообщений 1 страница 5 из 5

1

http://sg.uploads.ru/z5VPs.png


Матсумото Рангику, Ичимару Гин. Тюрьма на территории второго отряда, весна, Сейрейтей.
К сожалению – или к счастью? – даже когда истинные намерения Ичимару Гина вскрываются, это не обеляет его в глазах руководства Готей-13. Для них он все еще предатель – тот, кто поступился идеалами Общества Душ и пошел на поводу у собственных целей. Приговор – тысяча лет в тюрьме второго отряда. Без права обжалования – но с правом продления.
Немногие в Готее смотрят на ситуацию иначе; Матсумото Рангику – одна из них. Она верила Гину до конца – и теперь хочет получить ответы на все вопросы, которые копились так долго.

+1

2

Время идет так неторопливо, что впору взвыть. За зимой приходит весна, потом – лето и пасмурная осень. Рангику ненавязчиво интересуется у знакомых из четвертого отряда о том, как себя чувствует Ичимару Гин – шинигами отводят взгляд, сжимают зубы и холодно отзываются: «идет на поправку». Рангику слышит под этим невысказанное «лучше бы он умер» и сердце будто сжимает грубой рукой; для них всех Гин все еще предатель. На нее смотрят с сочувствием, рассеянно качают головой, будто Рангику – глупая, маленькая девочка, которая по дурости продолжает верить обманщику. Это злит так, что приходится буквально выдавливать из себя дружелюбную улыбку, удерживая желание выхватить меч;  закричать, доказывая: «вы ничего не знаете!». Рангику держится, делая вид, что ничего не изменилось.
Зимой они с Кирой напиваются темными, зябкими вечерами. Сидят под котацу и молчат. Блики от маленькой лампы бродят по комнате, очерчивая лицо Киры страшными, неприятными тенями. Рангику заглядывает в его глаза и в них – больше, чем она сама могла бы выдержать. У них с Кирой – схожая боль и одно невысказанное «зачем?» на двоих. Это сближает – Рангику почти по-матерински опекает его, пытаясь хоть как-то помочь. Она старше, возможно – сильнее. И куда дольше знает Гина, а значит – и легче справляется. По крайней мере, так она говорит себе, когда новая весна приходит, разгоняя хлопья снега; Рангику тащит Киру в Генсей, чтобы немного отвлечь, и старается не смотреть в его глаза – слишком страшно. Кира не смотрит в ответ – он знает что то, что он увидит, ему не понравится.
Они справляются.

Помнится, в детстве Гин любил сыграть с ней в прятки. Чаще всего, водила Рангику – она садилась посреди очередного убежища, закрывала ладонями глаза и считала до двадцати. После – искала, осматривая каждый угол. Гин каждый раз будто исчезал, умудряясь находить такие места, в которые она ни за что бы не догадалась заглянуть – и Рангику нервничала, звала его, чувствуя, как срывается голос. Иногда он и вовсе уходил, оставляя ее на несколько дней; возвращался с едой, растягивая губы в улыбке и качая головой, наблюдая за тем, как Рангику плачет, испуганная и обрадованная его возвращением одновременно. Он обнимал ее, сдавливая ребра до почти болезненного хруста и говорил «все хорошо». «Ран-чан такая глупая», – тянул Гин, улыбаясь, – «Глупая, глупая Ран-чан».
Проходило несколько дней; неделя, месяц. Очередным утром Гин просыпался, щурясь от утреннего света, и с усмешкой предлагал сыграть в прятки. Страх стискивал сердце, но Рангику соглашалась, надеясь, что сегодня она сможет его найти. Находила – вплоть до того дня, пока Гин не спрятался слишком хорошо. Правда, Рангику больше не плакала – научилась быть сильной и не ждать его. Она выросла, пряча внутри детское еще ожидание того, что однажды Гин вернется. Вернется и сможет ей все объяснить.

Она подала запрос на посещение еще осенью и только пару дней назад его все же одобрили. Почти год до этого Рангику пыталась решить для себя, может ли вообще видеть его; говорить с ним, чувствовать его присутствие. Там, в Каракуре, когда Гин почти умер, она была уверена, что будет рядом не смотря ни на что – лишь бы он выжил. Было так больно и так неправильно – наконец-то увидеть хоть немного правды и сразу же потерять его, но спустя время… Спустя время снова стало страшно, будто она все еще маленькая девочка, которая боится играть в прятки. Рангику сомневалась, что сможет задать вопросы – сомневалась, что сможет выдержать ответы. И не могла бы сказать точно, почему все-таки решилась встретиться с Гином снова – наверное, все-таки не могла по-другому.
На территории второго отряда неприятно и тихо – так, что слышишь каждый свой шаг и боишься лишний раз слишком громко вздохнуть. Рангику сглатывает, когда надзорный отворяет перед ней тяжелую дверь, и ступает в тягучую полутьму, неосознанно ежась. Длинный коридор; вдоль стен потрескивают сдерживающие кидо барьеры, света практически нет. Тюрьма представляла собой длинный, уходящий под землю спиралью проход с глубокими нишами, в которых располагались камеры. Ни звуков, ни запахов, ни солнечного света. Ужасно, если подумать: Готей, на самом деле, был жуткой организацией, особенно когда дело казалось наказаний – вспомнить хотя бы Соукиоку.
Гин должен был провести здесь тысячу лет. Рангику не могла даже представить, что он чувствовал.
Она идет, чувствуя, как зябкий подземный холод прихватывает за плечи; идет, опустив голову и сжав зубы. Что сказать? Что нужно говорить? Может, стоит промолчать?
Хотя, зачем она тогда пришла?
Рангику не чувствует времени, пока бредет по бесконечно длинному коридору – его здесь будто бы не существует, настоящая пытка. Только когда внутренний счет заканчивается – камера Гина пятая – ей вдруг начинает казаться, что провела она здесь уже не меньше трех часов. Чутье наверняка обманывает, но Рангику все равно страшно и она глубоко вдыхает, чтобы собраться.
Ей нельзя бояться. Больше – нельзя.
Она останавливается, не решаясь заглянуть в нишу. Прислоняется к стене рядом. Кидо сдерживает реяцу Гина, но Рангику все равно чувствует ее – слабую, такую знакомую. От этого, почему-то, начинает болеть голова – сдавливает виски, заставляя качнуть головой. Гин уже знает о том, кто именно к нему пришел – Рангику уверена в этом наверняка; он всегда был поразительно проницателен.
– Я ждала разрешения шесть месяцев, – собственный голос кажется оглушительно громким, – И хотела отказаться, когда все-таки его получила.
Темнота и тишина не съедают звуки, а делают их только ярче – Рангику слышит, как предательски дрожит голос и закусывает губу, ругаясь на саму себя; какая же она дура!
– Но испугаться было бы так типично для меня, да? – она горько усмехается, наклоняя голову к плечу, – Это бы тебя совершенно не удивило. Но… Я так долго пряталась от этого, что в итоге решила – я хочу знать. Я хочу поговорить с тобой. Я устала жить в загадке, Гин.
Удивительно, как легко оказалось говорить эти слова. Будто бы не было всех сомнений и внутренних вопросов. Только после них – пустота и волнение, свернувшееся кольцом в животе. Что он ответит? Ответит ли?
Здесь Гину спрятаться негде, но Рангику знает, что если он захочет, то сможет справиться с такой мелочью. Остается только надеяться на то, что в этот раз он не оставит ее одну.

+3

3

Что значит отсутствие времени для того, кто давно вышел из его неустанного, хоть и незримого тока?

Как какой-то Генсейский пророк одним взмахом руки рассек воды моря, один человек разом перечеркнул все устои и вехи Общества Душ. И подарил ему, – нет, не день рождения, - а новую, холодную вечность, мир безвременья. Упуская из виду то, что самое желанное обычно обретается не как приятный подарок, а выгрызается, отвоевывается потом и кровью. Преимущественно чужой. Но не в этом ли соль процесса?
Итак, сперва время его совершенно не волновало. Дни сливались в один бесконечно-рутинный поток, в котором ночные вылазки за едой и звонкой монетой сменялись поиском безопасного, уединенного места, где можно проспать весь чертов день. И к вечеру снова стать на дорогу, не страдая от рези в глазах из-за треклятого солнца. И, конечно, уродства, пышно цветущего на благодатных грунтах окраин самых неблагоприятных уголков Руконгая. Но однажды все изменилось: в его одинокую, серую жизнь своевольно ворвалась солнечная, светлая девочка. Ворвалась нечаянно. И осталась. А он с тех пор делал все, лишь бы его не сносило течением бурной, мятежной реки.
Дальше стало полегче. Стремины и стрежни, спокойные плеса, омуты и подводные камни – ничто не находило отображения на его лице и воспринималось, как и всё остальное, – с улыбкой. Но когда силы кончались, он позволял себе соскользнуть вниз по течению. И, приложив еще больше усилий, снова вернуться туда, откуда сбежал. К солнцу. Ласковому, бережному, вкусно пахнущему, теплому. И, - как это мило! - глупому.
Даже закончив академию и получив заветный шеврон, его медовая хризантема свято верила (или надеялась?) что он – таки не дружит с глазами. И не видит. Не зная, что его взору открыто куда больше, чем хотелось бы лично ему. Ведь стоило лишь раз случайно измазаться в черной трясине амбициозных планов неизвестного тогда шинигами, мир будто перевернулся. Над горизонтом заклубились иссиня-черные тучи. И вместо борьбы с равнодушными водами, он с удвоенным рвением бросился вниз по реке, не жалея ничего ради заветной цели: опередить время. Укорить, приблизить, обмануть его, в конце концов, вырезая лишнее так же ловко, как сердцевину у спелого плода. Как сердце врага в его сладких снах, пока рядом мирно посапывала, ничего не подозревая, Рангику.
Но, как известно, время не любит, когда его убивают. Оно обиделось. Разозлилось на бесконечно долгие, одинаково темные, раз в месяц безлунные дни, и вытолкнуло из своего чрева, намереваясь преподнести урок. Который он, впрочем, усвоил по-своему.

Темнота казематов Улья по-своему располагала. От светильника, который должен был скрашивать жизнь в подземелье, он отказался сам: сама только мысль о том, чья духовная сила создает это нездоровое, розоватое освещение, пробирала и так вечно холодное, обмороженное изнутри тело. А состояние депривации внезапно нашло живейший отклик в его душе: он сполна вкусил прелести блокировки реацу. И теперь, без ее живительного тепла, он находил особую прелесть даже в абсолютной неподвижности стылого воздуха, где увязал даже звук капель воды, подтачивающей последний оплот для самых опасных. Внезапно, пустующий со времен освобождения Куротцучи Маюри. И до сих пор. 
Ра~ан-чан, – угловатая тень вздрагивает, сбрасывая оцепенение, = хрустящее, как корочка наста, = и расплываясь в широкой, довольной улыбке.  – Вот так сюрпри~из…

Отредактировано Ichimaru Gin (2015-07-17 15:06:47)

+2

4

Его голос взрезает что-то внутри. Услышать его впервые почти за два года? Что-то ломается; с глухим стуком падают выстроенные самовольно барьеры. Это не страх, но глубинный, невозможный ужас. Не перед ним – а перед тем, что случилось.
Перед всеми бесконечными, похожими друг на друга днями в Руконгае, перед неделями в Академии, и месяцами, в которых множились вопросы. Наконец, годами – ожидания, сомнений и смятения, которое не вытравить ничем. Рангику иногда жалеет, что не погибла тогда, будучи маленькой девочкой: может, не узнала бы счастья, но и несчастья обошли бы ее стороной. Теперь было слишком поздно; время беспощадно. Урон нанесен, и старые раны буду болеть до тех пор, пока какой-нибудь Пустой не проглотит ее, разрывая на куски – и может быть, даже смерть не исправит произошедшего.
Это бесконечный цикл, шахматный путь в заветное и сладкое «никуда»  – до дрожи приятный и болезненный одновременно. В этой дороге у нее – Рангику научилась принимать это – только она сама. И улыбка, которую она помнит с детства; высеченное под сердцем клеймо. Неровный, широкий изгиб. Хочется сказать, мол, «просто так получилось», но, увы – во всем виновата только она сама.
Гин – как всегда – не спешит. Будто ждет, затаившись; Рангику не видит его, но наверняка знает, что он улыбается – колко, с извечным прищуром. Она разучилась бояться этой улыбки, но все равно внутренне вздрагивает, зажмуриваясь; стала взрослой и сильной для всех, кроме него. Только Гин мог вскрыть ее одним только взглядом – забраться внутрь, не особо думая о последствиях; и оставить такой – с распахнутой грудной клеткой и пустотой там, где когда-то жила вера.
Впрочем, время смыло даже это. Так ей, по крайней мере, казалось.
Рангику выходит из-за угла, останавливаясь перед тяжелой решеткой. Темнота скрадывает черты, но глаза уже привыкли; Гин похудел. Он похож на фигуру, вырезанную из бумаги – неровные линии, острые сколы. Вокруг – чернота, только он выделяется на ее фоне едва заметным, белым всполохом. Рангику бы хотела пожалеть его, но понимает, что не может – вместо этого у нее только бессильная злоба и раздражение, скапливающееся на кончиках пальцев.
Пару месяцев назад она обрезала волосы – захотелось хотя бы так заставить себя поверить в то, что плохое закончилось. А Гин… Гин, кажется, остался непоколебим даже сейчас – привычный до невозможности. Будто бы он ничего и не чувствовал. Будто бы игрался – все это время – и продолжает играться сейчас. Их «я знаю, что у тебя внутри» работало только в одну сторону – Гин читал Рангику как открытую книгу, а она никогда не могла даже дотянуться до него. И сейчас это злило ее сильнее обычного.
– Это того стоило? – Рангику старается держаться, чтобы не выдать себя голосом, – Все это – стоило?
Она вскидывает подбородок, внутренне подбираясь, будто готовая уйти от удара. Гин мог ранить даже взглядом – быстрым, болезненным, как бросок ядовитой змеи. Воспоминания об этом были застарелыми, подернутыми пленкой дней – но все еще слишком четкими, чтобы забыть об этом вовсе.
– Почему, Гин? – собственные слова глухо звенят в голове, – Попробуй ответить на мой вопрос хотя бы раз.
Не ответит, выкрутится, ускользнет с извечной ухмылкой – Рангику знает. И все равно спрашивает – она все еще верит.

+1

5

В укрепленной, словно маленькая крепость, белой до боли где-то в загривке соте особо не разгуляешься. И он не без удивления понимает, что почти забыл, как это – шевелиться. А шевелиться приходится: такие непривычные здесь звуки манят хотя бы выглянуть на того, кто осмелился ими нарушить покой вековых сводов.
Конечно, личность нарушителя спокойствия для него не секрет. Даже не из-за голоса. Из-за запаха. Легчайшей пыльцы мельчайших крупиц сущности, впитавшей горечь горной сосны и сладость нектара цветов. А еще – нотку грусти, так свойственной осенним цветам. Ведь они облачаются в лучший наряд, чтобы встретить в нем холодные объятья первых заморозков и маленькой смерти сезона, что завершает круг.
Вот и этот роскошный цветок встретил свою вечную зиму. Разумеется, Ичимару не мог похвастаться отличным зрением. Но в мельтешении карусели, разбрызгивающей ошметки отравленной страхом пены их солнечных, нежных дней, он видел, как смурнеет Рангику. Замечал, как под ясными глазами залегают тяжелые тени. Не упускал из виду, что уголки губ все реже рисуют на прекрасном, как спелый персик, лице выражение радости. И даже за закрытыми глазами не мог отделаться маски, в которую превращается ее лик. А еще - от холода дыры размером в целую вечность. Которая, кажется, готова была поглотить его полностью. Что, в общем-то, не пугало. Ведь он привык и к холоду, и к темноте.
Что «это», медовая? – слова падают тяжелыми, тягучими каплями. Но вряд ли их можно сравнить с патокой. Они – как глицерин – прозрачное, густое и вязкое сиропообразное вещество, способное удерживать влагу, если влажность воздуха в помещении выше среднего. А здесь она выше. И то, что он действительно хотел сказать насмешливой фразой, кутается в бесцветный плотный палантин с легким запахом лжи и обмана.
Он смотрит на нее с прищуром. Скорей, по привычке. Хотя, что есть привычка того, кто просто устал от вида сломанных кукол и судеб, от тех, кто бежит от судьбы. Вот даже она. С этой новой прической все равно смотрит привычно-отчаянным, лихорадочно-бледным взглядом бездомной собачки. Акан-на. В этом доме все еще жить неуютно. И очень опасно. Тут крыша течет, а тут – тараканы размером с Намадзу. И им в этой слякоти, по идее, неплохо. Но слишком много воды, которую отравили. Чем? Какой глупый вопрос.  Будто сама не носишь в себе океан цвета индиго, над которым грозится взойти лицемерка-Луна. А, впрочем, не носишь. Твой океан просто черный, как небо Уэко Мундо. Как отчаянье, которое ты растишь терпеливо и трепетно, чтобы потом сорвать лепестки и бросить их горстью в лицо своим бедам. Вот как сейчас.
Я могу ответить «потому что», – белые пальцы сжимают черные прутья решетки, пачкаясь в прахе отсыревшей ржавеющей стали. Сдавливают добела – руки уж слишком дрожат. Но не от слабости. Наоборот. – Это будет хорошим ответом?

0


Вы здесь » BLEACH: UMBRA » V. quest zone » Пролог. Квест 1.2 "Капкан"


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC